За последние годы Юрий Колокольников прошел редкий для российского актера путь — от заметных ролей в отечественном кино и театре до устойчивого присутствия в голливудском мейнстриме, не растворившись ни в одном из этих миров. Его международный успех выглядит не как случайный прорыв или удачное совпадение, а как результат долгой и не всегда прямолинейной траектории. Кинокритик Иван Афанасьев рассказывает, как Колокольников стал «своим» в Голливуде и почему его карьера — пример редкой профессиональной устойчивости.Жизнь на чемоданах с детства
Колокольников — актер, которого зритель ощущает физически. Он занимает пространство в кадре так, что его невозможно не заметить, как слона в комнате: высокий рост, крупная фигура, плотная, очень ощутимая фактура в кадре.
Камера с ним не спорит и не торопится — она либо подстраивается, либо отступает.
Именно поэтому в последние годы он все чаще оказывается в ролях «пожестче»: силовиков, наемников, людей, от которых веет опасностью даже в молчании. Это не амплуа в привычном смысле слова, а фактура, с которой он заходит в любую индустрию — и российскую, и западную. Что, впрочем, не помешало ему однажды сыграть… пенис в фильме «Счастливый конец». Ну а что, на самом-то деле большая актерская задача!
Кадр из фильма «Счастливый конец»
Истоки этой двойственности — внешней монументальности и внутренней подвижности — во многом лежат в его детстве. Колокольников вырос между двумя мирами: родившись в Москве, в середине 1980-х он оказался в Канаде, а затем был возвращен обратно, к отцу. Этот ранний опыт жизни «на чемоданах» между языками, правилами и ожиданиями сформировал не столько травму, сколько навык — способность быстро ориентироваться в меняющейся среде и не считать ни одну систему конечной. Он рано привык к тому, что дом — категория условная, а устойчивость всегда временная. Впоследствии именно это качество сделало его органичным в самых разных контекстах — от российского театра до голливудских блокбастеров.
Психушка или сцена
В профессию он пришел не из-за романтического представления о сцене и славе. Сам Колокольников не раз говорил о себе как о «неуправляемом ребенке», для которого актерство стало способом направить энергию и агрессию в социально приемлемое русло. Его известная формула — «психушка или сцена» (мол, в актерской среде и так все сумасшедшие) — звучит жестко, но довольно точно описывает отношение к профессии: не как к призванию в возвышенном смысле, а как к инструменту выживания и саморегуляции. Это многое объясняет и в его дальнейшей карьере — прежде всего отсутствие сентиментальности по отношению к ролям и процессу.
Раннее поступление в Щукинское училище лишь закрепило это ощущение ускоренного взросления. Экстернат, конкуренция со старшими, необходимость соответствовать взрослым требованиям — все это лишило профессию ореола таинственности еще на старте. Актерская работа для него быстро стала ремеслом, где ценятся выносливость, концентрация и способность выдерживать давление. В этом нет ни цинизма, ни позы — скорее, спокойное принятие правил игры.
Показателен и первый заход Колокольникова в Голливуд в начале 2000-х. Сразу после окончания «Щуки» он уехал в США, год прожил между Лос-Анджелесом и Нью-Йорком, работал официантом, курьером, грузчиком — и не получил ни одной по-настоящему значимой роли. Это был чистый, незамутненный провал, без мифа о «почти случившемся успехе». Но важно, что он не превратился для Колокольникова в точку слома. Скорее, в трезвую калибровку ожиданий. Он вернулся в Москву без иллюзий, но и без ощущения поражения, как человек, который просто проверил одну из возможностей и закрыл ее на время.
Кадр из фильма «Дневник убийцы»
Работа в сериале «Дневник убийцы» и в театре дала Колокольникову то, чего ему недоставало, — ощущение профессиональной сборки. Он перестал быть «перспективным» и стал надежным — актером, на которого можно опереться благодаря не только внешности, но и внутренней дисциплине.
Карьера в России и на Западе
В 2000-е Юрий много снимался в военных и исторических проектах — «В августе 44-го», «Дети Арбата», «Статский советник». Эти работы редко вспоминают как ключевые, но именно они научили его существовать в «большой форме»: держать кадр, выдерживать паузы, не дробить образ на мелкие психологические жесты. Камера постепенно приспосабливалась к его нестандартной фигуре, а он сам — к масштабам кинопроцесса.
Кадр из фильма «В августе 44-го»
Принципиально важно, что параллельно с этим Колокольников не пошел по пути максимального комфорта. В 2010-е он участвовал в авторских и потенциально скандальных проектах вроде «Интимных мест», где готов рискнуть репутацией ради интересного высказывания. Для актера с такой фактурой это осознанный шаг: отказ от безопасного образа «крепкого жанрового артиста» в пользу неоднозначности и уязвимости. Он не стремится доказать, что способен на «другое», — он просто не считает нужным от этого отказываться.
Западная карьера Колокольникова складывается уже по иной логике. Для широкой аудитории он впервые стал заметен после «Игры престолов», где сыграл Стира, вождя теннов, персонажа грубого, жестокого, почти первобытного. Это был резкий, но эффективный вход. Дальше последовали «Американцы», где его герой Геннадий Быстров оказался куда сложнее привычного образа русского злодея, и, наконец, череда крупных мейнстрим-проектов, включая «Довод».
Здесь Колокольников окончательно закрепился как русский тяжеловес глобального кино — человек, чье молчаливое присутствие само по себе создает напряжение.
Кадр из фильма «Игра престолов»
Вообще, фильмография у него — не у каждого голливудского актера такая найдется: Кристофер Нолан, Майкл Бэй, Даррен Аронофски… Ну и не стоит забывать, конечно же,
номинацию премии Гильдии киноактеров США за лучший актерский ансамбль в «Белом лотосе». Ранее такую же получил ныне номинант на «Оскар», еще один Юра —
Борисов, за «Анору».
Три мейн-куна, прагматика и демоническая пластика
Любопытно, что именно в этот момент резче всего проявляется контраст между экранным образом и частной жизнью. Колокольников — человек крупный, и в быту он тоже тяготеет к масштабу: у него три мейн-куна, кошки с характером, требующие внимания, режима и уважения к границам. Это не анекдотическая деталь и не попытка умиления, а точный штрих к портрету: его жесткость — не поза и не агрессия, а способ держать форму, существовать в устойчивом ритме, где все живое — большое и самостоятельное — требует ответственности.
Его метод работы предельно прагматичен: он не пересматривает отснятое, не цепляется за прошлые сцены, предпочитает учить текст непосредственно на площадке, в день съемок, и держит его в памяти ровно столько, сколько нужно. Сцена снята — она отпущена. Такой подход удивительно рифмуется с его биографией: человек, привыкший к перемещениям и разрывам, не строит идентичность из накопленных ролей. Кстати, он ими и не гордится — в лучшем смысле этого слова: в жизни Юрий позитивный, доброжелательный и, что называется, без понтов, хотя уж ему-то точно есть чем похвалиться.
В интервью Колокольников нередко говорит о том, что «видит только хорошее», и это звучит не как банальный оптимизм, а как осознанный выбор оптики. Его интересует будущее, трансформация мира, исчезновение простого деления на добро и зло. Неслучайно его тянет к персонажам, существующим в «серых зонах», — тем, кто не укладывается в моральные схемы и не предлагает зрителю готовых ответов. Российские проекты последних лет, включая роль Коровьева в новой экранизации «Мастера и Маргариты», лишь подтверждают этот диапазон.
Здесь сходятся физика, абсурд, юмор и демоническая пластика — все то, что разрушает представление о Колокольникове как об актере одного типажа.
Кадр из фильма «Мастер и Маргарита»
Колокольников — актер без точки в развитии, а, скорее, с точкой с запятой. Он не пришел к своему конечному статусу (хочется верить), не закрепился в одном амплуа и, кажется, не особенно к этому стремится. Его карьера — это движение между форматами, странами и состояниями, где каждый новый контекст не отменяет предыдущий, а просто добавляет еще один слой.
Фото: Zuma/TASS