Переделкино в 1930-е задумывалось как идеальное место для работы — тишина, лес, отдельные дачи. Но для Исаака Бабеля это пространство сначала казалось странным и даже тревожным: его смущала сама идея жить бок о бок с другими литераторами. О том, как он все-таки переехал, обустраивал дом, работал и постепенно привязался к этому месту, читайте в отрывке из книги Анны Козновой «Городок писателей в Переделкине»,
вышедшей в издательстве НЛО.
Госкаталог/Патриаршее подворье
Исаак Бабель, входивший в близкое окружение Горького, оказался в списках на переделкинские дачи осенью 1934 года, быстро продвинулся в основные списки и вносил кооперативный пай. Но поселился в Переделкине только в апреле 1938 года, когда Литфонд перевел дачи в свое ведомство.
Жена Бабеля Антонина Пирожкова вспоминала, что он долго отказывался заселяться в Городок писателей: смущала близость других писателей, странная задумка поселить всех в одном месте. В конце концов он согласился ради маленькой дочери, хотел, чтобы она росла на природе. В письме матери и сестре Бабель писал: «...раньше не хотел селиться в так наз. писательском поселке, но когда узнал, что дачи очень удалены друг от друга и с собратьями встречаться не придется — решил переехать». Вероятно, Литфонд сохранил для него дачу, учитывая необходимую «квалификацию» Бабеля: писателей такого масштаба после прошедших арестов оставалось все меньше.
В Переделкине для Бабеля был готов небольшой домик с одноэтажной верандой, поблизости были здание Дома творчества и дача Всеволода Иванова, который стал приемным отцом для сына Бабеля.
Дом приходилось подготавливать к зимним месяцам: не был закончен фундамент и не было подведено электричество, так как он еще никому не сдавался надолго. Весной писатель с жалостью наблюдал за еще не стаявшим подмосковным снегом, слабо и медленно пробивающейся переделкинской растительностью и мечтал поселиться в маленьком домике в Одессе, куда ему так и не довелось приехать.
Семен Липкин вспоминал, как вместе с Борисом Лапиным и Захаром Хацревиным приходил к Бабелю (все трое жили в граничащем с его дачей Доме творчества):
«Бабель жил один, семья к нему еще не приехала. Он встретил нас приветливо, пошли погулять. Шутил, обратил наше внимание на то, как жутко светятся под крупными звездами деревья в серебряном снегу: мертвецы стоят в саване»
В летние месяцы Бабель писал друзьям в Одессу, что вынужден по ночам накрываться одеялом и топить печи весь день. И все-таки к лету Переделкино очаровало писателя, он писал в письмах, что завел кур, корову (на самом деле это было хозяйство дворника — привычный для Бабеля «прием»: сообщать о себе нелепые, неправдоподобные сведения).
Он держал голубей, наслаждался погодой, лесом и уединением, подолгу гулял — дом действительно оказался удаленным, стоял в лесу, и можно было принимать душ прямо на улице, так как поблизости не было ни души, но главное — долго и серьезно работать. В письме к А. Г. Слоним Бабель писал: «В Москве я захватан, истерзан, мелко озабочен; здесь маленько расправляюсь душой, что-то накапливаю...».
Антонина Пирожкова описывала, как был устроен переделкинский кабинет Бабеля:
«На даче он выбрал себе для работы самую маленькую комнату <...> почти вся мебель была новой — из некрашеного дерева, заказанная им на месте столяру. Там стояли топчан с матрацем — довольно жесткая постель, как любил Бабель; у окна — большой, простой, во всю ширину комнаты стол для работы; низкие книжные полки и купленное в Красном Кресте кресло с кожаным сиденьем. На полу — небольшой текинский ковер»
Переводчица Татьяна Стах вспоминала, что в переделкинский период Бабель много работал, иногда прерывался на прогулки по саду, «сосредоточенно о чем-то размышляя и ни с кем не разговаривая. Был рассеян».
В Переделкине Бабель работал над киносценарием, циклом «Новые рассказы», большой прозаической вещью, писал, как всегда, долго и трудно, сталкиваясь с тем же, с чем и переделкинские соседи. «Есть такая детская игра в фанты: барыня послала сто рублей, что хотите, то купите, да и нет — не говорите, белое, черное — не называйте, головой не качайте. По такому принципу я писать не могу», — признавался он в 1937 году своему одесскому приятелю, однокласснику М. Н. Беркову.
Госкаталог/Исаак Бабель
В 1937-1938 годах Бабель много работал над киносценариями, ему приходилось видеться с Вишневским, искать его одобрения: последний записывал в дневнике, как принимал Бабеля на обеде в новой квартире в Лаврушинском переулке. Весной 1937 года Бабель хлопотал о «Бежином луге» — совместной работе с Сергеем Эйзенштейном, которая никогда не попадет на киноэкраны.
Вишневский был давним литературным и идеологическим оппонентом Бабеля: оба написали о Первой конной армии. Сборник рассказов «Конармия» (Бабеля) и пьеса «Первая конная» (Вишневского) отличались так, как будто были созданы в разных реальностях.
За сборник откровенных талантливых рассказов, которые имели огромный успех и выходили даже в приложении к газете «Правда», Бабель подвергся нападкам в 1924 году. Атака исходила от главнокомандующего Первой конной Семена Буденного, соседом которого Бабель ненадолго окажется по свойственной для Переделкина иронии. Гражданин Бабель рассказывает нам про Красную Армию бабьи сплетни, роется в бабьем барахле-белье, с ужасом по-бабьи рассказывает о том, что голодный красноармеец где-то взял буханку хлеба и курицу; выдумывает небылицы, обливает грязью лучших командиров-коммунистов, фантазирует и просто лжет.
Обвинения в статье, якобы написанной от лица Буденного для журнала «Октябрь», грозили перейти в уголовный процесс, однако у нее не было опасных последствий. За Бабеля заступался Горький, спор между ним и Буденным продолжался на страницах «Правды» 1928 года:
«Бабель способен. Нас вовсе не так много, чтобы мы могли отталкивать от себя талантливых и полезных людей. Вы не правы, тов. Буденный. Вы ошибаетесь.»
Позже уже Всеволод Вишневский напомнил об этом споре Горькому. Он писал ему о своей пьесе «Первая конная»:
Госкаталог/Дача Федина до пожара 1947 года
«Моя книга — книга рядового буденновца, до известной степени ответ Бабелю <...> Я 16 лет на военной (морской) службе — и написал только то, что видел и перенес. Имена в книге настоящие, факты тоже. Все сказано: как бились, как погибали, как делали погромы и как искупали вину. Несчастье Бабеля в том, что он не боец. Он был изумлен, испуган, когда попал к нам, и это странно-болезненное впечатление интеллигента от нас отразилось в его „Конармии“ <...> Верьте бойцу — не такой была наша Конная, как показал Бабель»
Никакого «ответа Бабелю» в пьесе вашей нет, — отвечал Горький, — и хороша она именно тем, что написана в повышенном, «героическом» тоне... Бабеля — плохо прочитали и не поняли, вот в чем дело! Такие вещи, как ваша «Первая конная» и «Конармия», нельзя критиковать с высоты коня.
Фото: сгенерировано с помощью recraft.ai