Каким получился фильм «Тони»: батл рецензий кино- и гастрокритиков

Устрицы — для Бурдена это была сакральная еда. Бурден признавался, что, когда ребенком он поехал во Францию, к родственникам со стороны отца и впервые попробовал устрицу, этот чувственный вкус остался с ним навсегда и в каком-то смысле стал первым звоночком его увлечения гастрономией. В фильме Тони на протяжении всего экранного времени учится вскрывать устричные раковины и, наконец, наловчившись, именно этим покоряет Нэнси (реальная Нэнси Путковски, кстати, станет первой женой Бурдена, они будут в браке целых 20 лет и расстанутся, потому что Нэнси не выдержит нахлынувшей на мужа славы).

В одной из лучших сцен Шеф показывает, как разделывать рыбу, и Тони впервые замолкает, потому что наконец-то этого балабола что-то увлекло по-настоящему! Фильм избегает главной ловушки большинства байопиков (в том числе, например, недавнего «Майкла») — объяснения гениальности. Он не показывает, как Бурден открыл в себе талант. Шебутной и дерзкий парень из-за собственной глупости попадает в место, где ему неожиданно оказывается хорошо. Нет озарения по поводу своего призвания — есть лишь жара, пот, ожоги, крики, грязная посуда… и понимание, что в этом хаосе Тони чувствует себя живым. Нет пафоса кино о преодолении себя, зато есть крайне ценное для такого кино ощущение реальной работы, от которой болят ноги и голова, но которая затягивает.

Таких пасхалок знатоки библиографии Бурдена могут найти в фильме еще с десяток. Но поблагодарить режиссера особо теплыми словами хочется не за них, а за то, что, вольно пересказав главный бестселлер Бурдена, он не добавил обычно присущей голливудским байопикам слащавости, которая самому Бурдену страшно претила. К слову, в предыдущей экранизации той же книги под названием «Секреты на кухне» с Брэдли Купером такая попытка подсластить сюжет не пошла на пользу: там Бурден превратился в этакую ходульную Раневскую на кухне, вечно отпускающую колкости и травящую анекдоты. В то время как Доминик Сесса в роли 19-летнего Тони убедительно бунтует: сквозь личину «избалованного, несчастного, нарциссичного и саморазрушительного болвана» проглядывает и харизма, и настороженное любопытство к миру, и ироничное отношение к себе — все то, что в будущем будет подкупать его зрителей и читателей.

До этого Джонсон отметился «Кто убил BlackBerry» — драмой, снятой ручной камерой в нервной, рваной документальной манере, о канадской компании, производившей смартфоны и бесславно рухнувшей на пике славы (к слову, весьма недооцененное кино в духе сценариев Аарона Соркина). В его фильмах беспечные авантюристы и неудачники постоянно врут всем подряд и в итоге либо терпят крах, либо случайно находят бриллиант (не буквальный, но метафорический точно). «Тони» продолжает эту линию, но в сдержанной форме: здесь нет псевдодокументальной манеры рассказа, зато есть большие актеры, теплая стилистика 1970-х и нежная, очень бережная к героям камера.

Еще более сказочным выглядит финальное всеобщее братание на пляже: ничего близкого, конечно, в книге Бурдена нет. Более того, там сквозит стойкое неприятие курортной праздности вообще и Провинстауна в частности, тем более что владельцы окрестных ресторанов перестали подавать ему руку после разоблачающих глав об их заведениях. Но хлесткую прозу Бурдена не так-то просто передать киноязыком, поэтому сценарию явно не хватало проработанных мотивационных моментов, которые заставили шалопая из интеллигентной семьи (мама — редактор The New York Times, отец-француз — топ-менеджер звукозаписывающей компании) внезапно круто поменять жизнь, переместиться из университетской аудитории в кулинарный институт, а потом прямиком в хаос ресторанной кухни — отсюда, скорее всего, и возник неуместный, как вставная челюсть, голливудский финал.

Однако есть слон в комнате, который работает, будто огромная волна поророка в устьях Амазонки: мы знаем, чем закончилась история Бурдена через 40 лет, и поэтому смотреть на молодого Тони, который находит что-то важное, тяжело. Джонсон это понимает. В одной из сцен Тони замечает портрет Франсуа Вателя — французского повара XVII века, который заколол себя шпагой из страха, что к королевскому празднику не успеют привезти рыбу. Тихое memento mori посреди праздника жизни.