До «Оскара» и «Молчания ягнят». Прочитайте отрывок о школьных годах Энтони Хопкинса

В 17 лет Энтони Хопкинс ждал очередной школьный табель, как смертный приговор. Плохие оценки, одиночество и постоянное чувство собственной «непригодности» казались ему доказательством, что впереди ничего нет. Спустя годы он стал одним из самых известных актеров мира и рассказал, как выглядела его жизнь до успеха.

Кадр из фильма «Ганнибал», режиссер Ридли Скотт

Публикуем отрывок из мемуаров Энтони Хопкинса «Мы справились, парень», которые вышли в издательстве «Альпина».

Четыре года спустя, после двух школ-интернатов, я достиг зрелого возраста 17 лет — со скверными оценками и эдаким налетом социальной изоляции. Я с матерью и отцом стоял на кухне за пекарней — в тесной квадратной комнатке, служившей нам заодно гостиной и столовой. Мы собрались в кино, в «Плазу». Это был наш пятничный ритуал, но тот вечер омрачала тень. Ее отбрасывал мой школьный табель. Табели всегда приходили на каникулах в белом конверте на имя мистера и миссис Р. А. Хопкинс, Коммершиал-роуд, 19, Порт-Толбот, Гламорган.

Вот он, мой приговор, прислоненный к заварочному чайнику с традиционным ивовым узором на кухонном столе, — ждет, когда его вскроют и прочтут. Зачем? Чтобы лишний раз напомнить матери с отцом о феерической тупости их сына? Эти запечатанные смертные приговоры всегда приходили в разгар каникул, и конверты всегда стояли вот так, заставляя меня целыми днями ломать голову: почему мне не дают вскрыть их?

Тогда я одергивал себя: потому что они предназначены не тебе, болван.

А потом отвечал самому себе: а может, грохнуть этот дурацкий чайник с ивовым узором об этот дурацкий стол — вдребезги — и изменить реальность моего мира? Причина и следствие. Нет чайника — нет табеля, нет школы — нет меня. Незачем было гадать, что в белом конверте. Все та же заезженная песня, очередной ржавый гвоздь в крышку моего гроба.

В этот веселенький первоапрельский вечер час расплаты наконец настал.

Отец вскрыл конверт и достал аккуратно сложенный табель. К табелю была приколота записка. Такого раньше не бывало. Письмо? Отец мельком взглянул на оценки, быстро пробежался глазами по списку моих прегрешений, а затем переключился на приложенное письмо. Он читал медленно. Я следил за его лицом, ловя хоть малейший проблеск реакции. Ничего. Дурной знак.

— Что там? — спросила мать.

Я ничтожество. Вот и всё. Можно не разжевывать.

— «Уважаемые мистер и миссис Хопкинс! С сожалением и разочарованием вынужден сообщить, что успеваемость Энтони не соответствует образовательным стандартам нашей школы. К сожалению, он не проявляет ни малейшего интереса к преподаваемым здесь академическим дисциплинам. Равно как не проявляет ни малейшего интереса к спортивным занятиям, предлагаемым нашим учреждением, — будь то регби, крикет или любая иная физическая активность. Кроме того, он склонен сторониться других учеников. С уважением, Дж. Идвал Рис, директор».

Старый Ворон был чертовски прав. Я и впрямь был склонен держаться в стороне. А школа и впрямь, как обещалось, «поддерживала высокий уровень образования и безупречную репутацию». Все сходились в одном — проблема была исключительно в болване, стоявшем перед родителями в их душной кухне с единственным окном, глядевшим в серую бетонную стену соседней лавки.

Отец завел привычную шарманку: «Ну и что с тобой делать? Я просто места себе не нахожу. Ты же совершенно безнадежен. Кем ты вообще в этой жизни станешь с таким отношением? Мы же из кожи вон лезем, чтобы дать тебе образование. Получается, выкидываем чертовы деньги на ветер! Да что ж у тебя в голове‑то творится, а? Может, тебя врачу показать надо? Неужели ты вообще ни на что не способен? Никакого толку от тебя нет. Не знаю даже, что...»

В точку, пап. Прямо в яблочко. Никакого толку.

За меня вступилась мать: «О господи, да оставь ты его в покое!»

Мать мирилась с большинством моих изъянов и промахов. Она вообще была стоиком. «Чему быть, того не миновать».

А вот отец, мой старик, — он все носил в себе. Когда я был совсем мальчишкой, он брал меня с собой развозить хлеб — в фургоне, на борту которого было выведено «А. Р. ХОПКИНС И СЫН». Я видел его только в профиль, слева. Иногда мне делалось не по себе: я сидел, слушал гул мотора, скрежет переключаемых передач, мерное тук-тук дворников — и не мог отделаться от мысли, что у отца есть только левая половина лица. Все детство мне снилось, что он ненастоящий — просто ходячий профиль.

В нашем доме всегда бродили тени — мать и отец оба были склонны к депрессии и мрачным настроениям. Они ссорились и плакали. Отец много пил, и алкоголь только подливал масла в огонь его и без того бурного темперамента. Однажды я слышал, как он рыдает на заднем дворе. В детстве я ненавидел звуки рыданий, особенно когда плакал мужчина. Они с матерью могли днями не разговаривать друг с другом. В нем кипела колоссальная энергия, не находившая выхода.