Как научиться понимать друг друга? Прочитайте отрывок из романа «Брак по любви»

Как научиться понимать друг друга? Прочитайте отрывок из романа «Брак по любви»

В издательстве «Синдбад» выходит роман номинантки на Букеровскую премию Моники Али «Брак по любви». Он стал книгой года по версии The New Yorker. Это история Ясмин и Джо. Они собираются пожениться, но их родители оказываются совершенно разных взглядов. Паре приходится идти на уступки друг другу и понять, по любви ли их брак. Публикуем сразу несколько глав.

Темы, которых нельзя касаться

Ариф взял с нее клятву хранить молчание. Она единственная, кому он рассказал. Люси на пятом месяце, и Ариф уже два месяца знал, что станет папой. Люси купила переноску и выбирает имя для ребенка.

«Она так счастлива», — сказал Ариф, изогнувшись.

«Это хорошо», — ответила Ясмин.

«Я знаю, — с явной тоской сказал Ариф. — Я знаю». Ясмин лежала в постели, заново перебирая все это в уме. Ей удалось вызвать брата на откровенность по поводу Люси и ее семьи. Не было никакого смысла подливать масла в огонь, задавая ему практические вопросы вроде того, что же он все-таки намерен делать, как собирается растить ребенка, ведь он сам так и не повзрослел. Оказалось, что Ариф встречается с Люси почти год. «Дольше, чем вы с Джо», — заметил он, словно это имело какое-то значение.

Люси работала секретаршей в приемной ортодонтической клиники в Элтеме и жила с мамой и бабушкой в двухэтажной квартирке в Моттингэме. Бабушку звали Шила, но все называли ее Ла-Ла — таков был ее сценический псевдоним, она была танцовщицей в труппе под названием «Ноги и К°», выступившей в «Поп-верхушке», когда эта передача была одной из самых популярных на телевидении. Ла-Ла не входила в основной состав, а только время от времени заменяла заболевших, но могла бы выйти замуж за музыкального продюсера или даже за поп-звезду (видимо, ее воздыхатели все время менялись), если бы не влюбилась и не выскочила замуж за местного парня, молочника, хотя ей делали предложения участники таких групп, как The Specials, Mott the Hoople и Ultravox.

Поразмыслив над этим, Ариф сел в кровати. Звучит не особо правдоподобно, сказал он, ведь все эти группы играют в разных стилях: синти-рок, глэм-рок и ска, — так что, казалось бы, у них у всех должны быть разные вкусы, но всяко бывает, тем более Ла-Ла даже в своем возрасте выглядит потрясно, от нее-то Люси и унаследовала свою внешность.

При этих словах он просиял. Ясмин поддерживала разговор, и оба по молчаливой договоренности избегали тем, которых еще нельзя было касаться, и обходили пути, которые могли привести их к Ма и Бабе, а возможно, и к зияющей бездне.

«А что стало с молочником?»

«Сбежал с какой-то шалавой из Колдхарбора, которая выиграла на футбольном тотализаторе».

«Бедняжка Ла-Ла».

«Да не, через пару лет они друг друга возненавидели. А вот Джанин, маме Люси, тяжело пришлось».

Пора спать. Ясмин уставилась на занавески. Ma сшила их, когда Ясмин было лет десять, — синие с веточками жасмина, официального цветка Западной Бенгалии. Когда она их повесила, занавески оказались короткими, словно брюки, ставшие слишком маленькими, так что ей пришлось распустить подгибку и в лунные ночи свет проникал сквозь дырочки в ткани на месте распущенных швов.

Тони, отец Люси, работал мойщиком окон на высотках Сити, и, когда ей было всего шесть месяцев, его трос оборвался. Люси не успела его узнать, но все равно носила в сумочке его фотографию. Слушая Арифа, могло показаться, что Тони — идеальный отец, святой покровитель, карманный талисман.

Получив компенсацию от работодателя Тони, Джанин выкупила муниципальную квартирку и выкрасила входную дверь в красный цвет, чтобы она отличалась от темно-коричневых дверей прочих арендаторов. Она красила ее каждые пару лет, но сейчас большинство квартир были выкуплены, и входные двери стали разными. Джанин достали все эти кричащие цвета, и она подумывала вернуться к коричневому.

Роды через четыре месяца. За два месяца до свадьбы. Нужно придумать, что теперь делать Арифу. Господь свидетель, сам он не разберется. Может, лучше сначала рассказать все Ма, а та пусть расскажет Бабе? Или сразу рассказать обоим? Если Ариф устроится хоть на какую-то работу, улучшит это ситуацию или усугубит? С одной стороны, тем самым он проявит ответственность. С другой стороны, это покажет, что он лишил себя выбора и загнал в ловушку. Допустим, прежде чем огорошить родителей, он поступит еще в какой-нибудь университет — смягчит ли это удар?

Ариф будет откладывать любые решения до последнего. Так и будет отсиживаться у себя в комнате, прячась от реальности, а потом обрушит на головы родителей эту бомбу, которая затмит все остальное. Усилиями Гарриет, Ма, имама Сиддика и Арифа с младенцем свадьба будет испорчена.

Закрыв глаза, Ясмин перевернулась на бок и прижала к груди подушку. Свадьба — это всего лишь день. Один-единственный день в целой жизни. Ничего страшного. Пусть даже свадьба пройдет ужасно. Ясмин повезло. Она любит Джо, а он любит ее, и им не из-за чего беспокоиться.

Гарриет


Она провела в своем кабинете бесплодный час. Эта комната не подходит и никогда не подходила для творчества, несмотря на уставленные книгами стены, мягкий солнечный свет, пробивающийся сквозь ветви акации за панорамным окном, и прекрасный письменный стол эпохи Регентства из потускневшего розового дерева, инкрустированный самшитом, атласным и эбеновым деревом. Потрескавшиеся кожаные корешки выстроились напротив Гарриет. «Проблема в гордыне», — решает она. Сидя за таким столом, в такой компании, готовясь писать о жизни и временах Гарриет Сэнгстер.

Розалита снова выбрала для высокой синей вазы розовые гладиолусы, и это не должно иметь значения, но имеет. Было бы так просто сказать ей: «Чтоб больше никаких гладиолусов!» Но Розалита гордится своими цветочными композициями, это стало бы для нее плевком в душу, все равно что сказать, что ее жаркое пересолено, а тарт татены — слишком сладкие. Хоть это и правда, но не важно, не важно.

Нет, здесь писать невозможно. Тогда где? В кухню вход воспрещен, потому что Розалита пропаривает — пропаривает! — пол. Что совершенно излишне и, вполне вероятно, вредно для известняковой плитки, но не важно, не важно. В столовой? Настоящий склеп. Только не там. В гостиной? Слишком просторно.

Наконец Гарриет поднимается наверх и устраивается в своей спальне. Блокнот от Smythson она забраковала. Его светло-голубые, легкие как пух страницы с золотым обрезом несовместимы с мемуарами в том виде, в котором она хочет их написать, — жесткими, неприглаженными, откровенными. На туалетном столике лежит сменный блок А4.

Первые «мемуары» были скорее рядящейся под них научной работой. Кроме того, они остались по большей части — и, как правило, — намеренно непонятыми. Тем не менее они обладали ценностью. Были интервенцией. Имели вес. Произвели революцию в сферах сексуальной политики, женской сексуальности и гендерной идентичности. Причем задолго до того, как о полиамории и флюидности стали писать все кому не лень. Книга была стоящая. Гарриет знала, зачем ее написала.

Сейчас мемуары пишут все подряд. Но для чего? Читать их все равно что подслушивать у исповедальни. Никакого риска. Заранее известно, что грешник прочтет «Аве, Мария» положенное число раз, и ему простятся грехи. И все же. Вот она, Гарриет, с ручкой Montblanc в руке, готова начать.

Чистый лист сводит с ума. Гарриет поднимает голову и снова смотрится в зеркало. Она решила сесть за туалетный столик, потому что, написав неверное слово, поймет это по выражению своего лица.

Почему сейчас? Зачем пускаться в воспоминания именно сейчас? Неужели жизнь прожита до конца? Неужели весь путь позади, раз… Раз он уезжает. Он ведь и раньше уезжал, не так ли? И возвращался. На сей раз он не вернется, но так и надо, ведь дети должны покидать своих родителей. Он же не переедет в Тимбукту, а поселится в Хампстеде или Хайгейте. В худшем случае в Кентиш-Тауне. В ближайшее время нужно будет записаться к Лили, подкачать правую щеку. Одному богу известно, что у нее в шприцах, но своих денег оно стоит. Что бы сказал папочка? Папочка, что ты подумаешь, если я напишу о тебе и маме?

Гарри, девочка моя, возьми быка за рога и хорошенько врежь ему по яйцам.

Ох, папочка, как же я по тебе скучаю. Даже сейчас. Как жаль, что ты не дожил до рождения моего малыша. Моего мальчика. Папочка, ты полюбил бы его так же сильно, как меня.

Гарриет улыбается себе в зеркало. Ее тонкие ноздри раздуваются, изящные каштановые брови изгибаются. Если бы папочка был шахтером, а не выдающимся хирургом. Если бы он был алкоголиком и умер, когда она была маленькой девочкой, а не когда ей перевалило за двадцать. Если бы мама была какой-нибудь жертвой, поруганной женщиной, а не красавицей и светской львицей. Если бы она была жестока, а не просто холодна. Из этого можно было бы выжать удовлетворительный сюжет.

Аниса Горами — вот это биография! Разумеется, ей не позавидуешь... Ну конечно нет. Это жизнь Гарриет, воспитание Гарриет, карьера Гарриет, дом Гарриет достойны зависти. Она медленно ведет ручкой по бумаге, перечеркивая всю чистую страницу.

Уровень набожности

— Я никогда не выйду замуж. — Рания энергично помахала официанту обеими руками, словно сигнальщик на взлетно-посадочной полосе.

— Что стряслось на этот раз?

— Долбаный кошмар! — Она сидела, положив ногу, обутую в черный сапог на платформе, на низкий столик для напитков. Ростом Рания была всего пять футов, но занимала удивительно много места для такой Дюймовочки. Голос у нее тоже был большой, а бар был невелик. Несколько человек с удивлением обернулись на девушку в джинсах и хиджабе, которая только что так громко и смачно выругалась.

— Ну же, рассказывай! — С подачи Рании они встретились в гостиничном баре в районе Виктория, хотя обычно ели в дешевых ресторанчиках или ужинали в ее квартире.

— Серьезно, — сказала Рания. — Я сдаюсь. Всё. С меня хватит. — Рания познакомилась с несколькими потенциальными женихами на мусульманских сайтах знакомств и через приложения, среди которых были Minder (Листай. Находи пару. Вступай в брак) и Muzmatch. В последние несколько месяцев она оценивала эти свидания по-разному, в пределах от занудных до ох...тельно занудных.

— С каких пор ты так легко сдаешься?

— Аль-хамду ли-Ллях, — сказала Рания, — мне никогда больше не придется ходить на свидания. Глаза бы мои не видели эти анкеты. Достало получать уведомления о новой «паре» только потому, что какой-то парень отметил галочкой такой же уровень набожности, хотя сам он — сварщик из Хаддерсфилда.

— Бокал вашего обычного белого, пожалуйста, — сказала Ясмин официанту. Тот не особенно спешил к их столику — возможно, из-за воинственных сигналов Рании.

— Мне то же самое, — сказала Рания.

Ясмин рассмеялась: Рания не употребляла алкоголь. Официант не разделял ее веселья.

— У нас нет безалкогольного вина. — Его щеки и нос пестрели сколотыми рубцами, вероятно оставленными юношеским акне.

— Я хочу алкогольного вина. Что толку в вине без алкоголя?

Официант пожал плечами.

— И принесите оливок, пожалуйста.

Ясмин и Рания подружились в свою третью неделю в средней школе. Однажды в обеденный перерыв Ясмин прижали в углу трое мальчишек постарше. Откуда ты приперлась, проваливай восвояси, от тебя воняет, помойся как следует — всё как обычно. Казалось, они сами не верят в то, что говорят. Похоже, им было скучно, но на улице слишком лило, чтобы выйти погонять в футбол.

Откуда ни возьмись появилась Рания: «Эй, наезжайте на кого-нибудь своих размеров, долбаные идиоты!» Забавно было слышать такое от одиннадцатилетней, низкорослой для своего возраста девочки в хиджабе. От изумления мальчишки даже забыли рассмеяться. Рания врезала самому крупному из них между ног, а другого треснула по спине стулом. Двое мальчиков катались по полу, а третий быстро попятился. «И больше мне не попадайтесь», — сказала Рания.

Она кивнула Ясмин, и та вышла за ней из класса в коридор. «Надеюсь, у тебя не будет неприятностей». Рания захихикала. Это удивило Ясмин почти так же сильно, как атака ниндзя. «А что они сделают? Признаются, что их избила мелкая мусульманская девушка? Да ни за что».

— Между прочим, Омар Хайям много писал про вино, — сказала Рания, нюхая свой бокал. — И Руми тоже.

— Но ты же не пьешь. — Ясмин хотелось забрать у подруги бокал. Официант тоже с неодобрительным видом скрестил руки на груди, наблюдая за тем, как Рания пьет.

— Ну и что? Я решила, что хочу раз в жизни попробовать. И вообще, уйма мусульман пьет. — Рания наставила палец на Ясмин: — Доказательство первое.

Рания работала адвокатом в маленькой конторе, занимавшейся иммиграционными делами, трудовыми спорами и защитой прав человека. «Доказательство первое» было одним из ее любимых выражений, хотя, по ее собственному признанию, ей ни разу не довелось ввернуть его по долгу службы.

— Мой отец любит иногда пропустить стаканчик виски, — сказала Ясмин. — Так что я никогда не придавала этому большого значения. Но, с другой стороны, он не религиозен.

— Мой отец пьет, — сказала Рания. — Думает, я не знаю. Это страшная тайна. Мать притворяется, что ничего не знает. Я притворяюсь, что не знаю, что она притворяется, что ничего не знает. А отец притворяется, что тут и знать нечего.

— Но почему сейчас? Почему именно сегодня?

— А почему нет? — Рания снова отхлебнула из бокала. С каждым глотком она морщилась. — Ладно, если уж тебе так охота знать, я прочитала, что иранское Министерство культуры собирается вымарать из книг все упоминания слова «вино»: по их словам, они хотят остановить культурный натиск Запада. Но они не знают собственной истории. Ты в курсе, что существуют исламские кувшины для вина, созданные в Персии в пятнадцатом веке?

Ясмин выжидающе промолчала.

— Жизнь не черно-белая, — добавила Рания. — Вот и всё. — Понятно. Ну и как тебе вино?

— Слишком рано выносить вердикт, попробую-ка я еще бокальчик красного. Но расскажи же мне про свадебные планы! Как прошло знакомство твоих родителей и его матери? Ты вроде ужасно боялась.

— Все было нормально, — ответила Ясмин, — пока Гарриет не решила, что свадьбу надо отмечать у нее дома и для полного счастья провести никах.

— Да ладно! Отпад. Не может быть!

Ясмин добавила подробностей. Все возможные сложности Рания с ходу отмела, рассуждая так, словно имам Сиддик будет почти незаметен, а церемония не превратится в цирковое представление для друзей Гарриет. Она бурно одобрила не только проведенный Гарриет разбор несправедливого брачного законодательства, но даже намерение Анисы посетить ее следующий салон, как если бы ничего не могло быть естественнее. Ясмин ковыряла дерматиновую обивку банкетки. Она пыталась донести до Рании свои опасения по поводу того, что Гарриет узурпировала организацию свадьбы, но ее жалобы звучали мелочно.

И все же Ясмин с нетерпением ждала дня, когда больше не придется ночевать у Гарриет. Ее присутствие было настолько ощутимо, что Ясмин казалось, будто они с Джо никогда по-настоящему не остаются наедине. Однажды утром, когда Джо был в смежной душевой комнате, в спальню впорхнула Гарриет. Ей требовалось немедленно поговорить с сыном, потому что она уезжала куда-то читать лекцию, и она просто взяла и вошла к нему. Ясмин была в шоке. А если бы Баба вошел в ванную, когда она стояла голая в душевой кабинке?! Но Джо об этом даже не упомянул. Наверное, проблема в ханжеском воспитании Ясмин. У Джо нет комплексов по поводу своего тела, потому что Гарриет не внушала ему стыд перед наготой.

Фото: «Синдбад»

Еще больше о новых фильмах, музыке и премьерах — в нашем паблике во «ВКонтакте»

Подписаться