У режиссера Алексея Франдетти одна премьера за другой. Сейчас он репетирует «Турандот» в Большом театре, недавно вышла «Трехгрошовая история» в петербургском Театре имени Комиссаржевской. Мы поговорили с ним о состоянии современного театра: почему прошла эпоха антреприз «на трех табуретках» и какие спектакли могут позволить себе быть долгими и сложными даже в эпоху рилзов и ИИ.Согласен ли ты, что развлекательный театр существует у нас в режиме самооправдания? И почему удовольствие все еще требует алиби?Моя миссия, честно сказать, ребята, мои работы — это качественный развлекательный театр. Это сложно, и это может быть дорого, высокотехнологично и классно сделано. Ну извините, если мы поставили шоу по популярным песням, а не очередного «Гамлета», но наше шоу за три месяца посмотрело гораздо большее количество народу, чем смотрит «Гамлета» в драматическом театре за несколько сезонов. Вот и все. Тут ведь простой выбор: мы делаем это классно, вкладывая деньги, время и любовь, или шарашим какую-то антрепризу на трех табуретках. К счастью, этих антреприз сейчас становится все меньше и меньше. Даже те люди, которые вообще начинали эту антрепризу в России, сегодня делают уже сложные, дорогие спектакли, как, например, Леонид Роберман.
Я недавно узнал, что, например, в ГДР было целое направление развлекательного искусства, написано огромное количество таких оперетт или мюзиклов — специально, чтобы развлекать и отвлекать усталых трудящихся.
Все равно есть еще какой-то секретный ингредиент, который иногда выстреливает, а иногда нет. Согласен ли ты с тем, что развлекательный театр — это пространство полной творческой свободы?Вообще нет. Как ты можешь в коммерческом развлекательном театре делать все, что ты хочешь? Как только мы говорим про развлекательный театр, мы говорим про продюсерский театр. Ты завязан на финансовой составляющей и несешь ответственность — и перед зрителем в том числе. Мне было бы неприятно, если бы я купил дорогой билет, пришел на спектакль — а мне втюхивают не то, что я хотел бы. Я бы почувствовал себя обманутым. Если я хочу пойти на сложносочиненный спектакль, то, например, иду на «В ожидании Годо» с Киану Ривзом на Бродвее. И получаю чудовищный спектакль за огромное количество денег. Ушел бы в антракте, но только меня жаба задушила. Но все равно я в этот момент готов к тому, что увижу. Я как зритель сначала настраиваюсь: перечитываю пьесу, какую-то критику. А если хочу пойти чисто поржать, то я и хочу чисто поржать, чтобы меня не грузили в этот момент. Может быть, я специально ухожу в театр в тот момент, когда у меня дома какой-то кошмар или вообще в жизни все ужасно. Зачем мне тогда еще добавлять?
Ты наблюдаешь за тем, что происходит на московской сцене? Например, расцвет независимых театров — скажем, «а39» и «Озеро»? Успеваешь смотреть, что они делают?Вообще никак за этим не слежу, не успеваю — ну и, честно, мне неинтересно.
А интересно все еще смотреть то, что делают за рубежом?Уже тоже нет. Недавно был в Париже на очень популярном парижском шоу: забитый зал, классное название — «Король-солнце». Я ушел в антракте: это кровь из глаз, очень ярко и довольно безвкусно, под фонограмму минус, как большинство французских мюзиклов, они у них все в основном таким образом идут. И абсолютно эстрадная, то есть для меня довольно пошлая история. Пошлая не из-за сюжета, история-то клевая: Людовик XIV, восхождение на трон, сложности, бла-бла-бла. Но что-то я посмотрел и подумал: «Да лучше с родственниками вечер проведу» — и уехал домой.
Или последний мюзикл Стивена Шварца, который с треском провалился, — «Королева Версаля». Там все звезды: Кристин Ченоуэт в главной женской роли, Ф. Мюррэй Абрахам в главной мужской роли. Огромная декорация, костюмы, ну и музыка самого Шварца! Но они закрылись через полтора месяца, потери около 30 миллионов долларов.
Ты успел посмотреть?Да.
Прямо плохо было? Прямо да. Это вообще был какой-то день провалов. Я сходил на этот спектакль — и вышел такой, как Джон Траволта в меме: «Что это было?» А спустя несколько часов, вечером был спектакль «В ожидании Годо». Кстати, меня всю жизнь сравнивали с Киану Ривзом, и я подумал: «Пойду посмотрю на оригинал».
И хочу сказать: просто с точки зрения оснащенности я посильнее, чем оригинал. Именно актерски. Ривза не слышно со сцены. У него нет энергии, нет обаяния. То есть он в жизни классный чувак, он делает очень много хорошего, в кино отлично смотрится, занимается благотворительностью — меня в восхищение приводит его персона. Но то, что я увидел на сцене, было совершенно беспомощно.
Мы знаем, что в Москве и Петербурге очень высокий уровень сервиса в ресторанах, например. Выше, чем много где в мире. А уровень театрального шоу у нас сейчас какой?Не просто не хуже, а часто лучше! По сравнению с итальянским мюзиклом мы вообще впереди планеты всей. По сравнению с французским — тоже лучше. По сравнению с оригинальным немецким мы лучше именно с точки зрения шоу — они скорее про оперу. Немецкая опера, австрийская — это очень круто сделанные спектакли. Хотя там тоже сейчас огромный кризис, в Германии очень сильно сокращены бюджеты на культуру. И люди много лет пытаются отремонтировать здание «Комише опер» в Берлине, у которого потолок в последние дни уже, по-моему, начал осыпаться зрителям на голову.
В чем причина? Это мы слишком быстро растем? Или просто глобальный упадок, связанный с геополитикой?Ты знаешь, наверное, и то и другое. Ты очень правильный пример привела с ресторанами: сервиса круче, чем в Москве, я не видел нигде. Понятно, что сейчас не доезжают какие-то продукты, хотя… уже все доезжает. Но даже за те же деньги в том же самом Париже или в Нью-Йорке уровень сервиса будет кратно ниже.
Мы в наших спектаклях научились делать крутые декорации, крутой свет, крутое видео. Вопросы пока со звуком — это наше больное место. Но, опять же, хороший звук чаще всего потому, что под каждый конкретный спектакль делается новый развес колонок. Вот, например, мой звукорежиссер, с которым я постоянно работаю, который ушел за мной из «Ленкома», он любит такой звук, чтобы почки выскакивали из ушей. А я ему говорю: «Не, чувак, звук бродвейского мюзикла так не работает». У тебя должны быть ощущения привычной среды, не усиленного звука — тогда это классный звук для меня. Но при этом невозможно такое шоу, как «Любовь без памяти» по песням Басты, делать так, чтобы не качало. Потому что если на «Сансаре» ты не включаешь фонарики, то это неправильно.
Может ли театр в мире, где много ИИ, диджитала, рилсов и всего прочего, не ускоряться, а позволить себе быть сложным?Может — если это не скучно. Я недавно посмотрел «Холопов» Андрея Могучего. Спектакль идет почти четыре часа. Рядом практически на моем плече засыпал китаец. Но когда ты понимаешь язык, понимаешь, что там происходит, оторваться невозможно! Каждая секунда существования артистов в этом спектакле была оправданной и очень плотной. Причем я еще был на показе, когда они снимали на видео спектакль с 16 камер. На каждом втором стуле была камера, это дико бесило. Но тем не менее меня утащило то, что я видел на сцене. Поэтому да, постановщик может себе позволить, если это не скучно.
Ты используешь ИИ в своей работе? Хочу научиться, но пока ничего хорошего из этого не получилось. Пытался написать сценарий для какого-то концерта, даже артисту дал прочесть, но, когда услышал это со стороны, слава богу, на прогоне, сразу все убрал и ручками переписал. Пока 100% быстрее самому, а ИИ — просто еще один инструмент, помогающий в работе. Мне в какой-то момент один не очень умный продюсер сказал: «Ой, вы используете проекцию в спектакле, у нас уже была проекция!» Я говорю: «Погодите, у вас точно так же были декорации из дерева и были актеры на сцене». То есть ИИ сегодня — не что-то выделяющее тебя и твой проект, а входит в такой набор инструментов, как краски, холсты, дерево, металл, пластик, из них ты в той или иной пропорции делаешь спектакль.
Ты боишься, что наступит точка, когда тебе будет некуда расти?Страх съедает душу. Да, я его испытываю, скажем, за своих детей. Но в профессии уже ничего не боюсь. Я еще не делал шоу в бассейне, на стройке жилого комплекса, на вокзале, в торговом центре. Мне есть куда расти, все нормально. Хотя спектакль про ЖК я уже ставил, и это была очень интересная история.
Развлекательный театр остается неким способом авторского высказывания. Возьмем «Трехгрошовую оперу», которую для Театра имени Комиссаржевской ты назвал «Трехгрошовой историей», потому что там кое-что поменял, — что происходит с этим текстом в твоей интерпретации?Мне очень хотелось поработать с этой музыкой. Сама пьеса — она простая. А все интересное, как это ни странно, происходит именно в текстах зонгов, песен — они самые образные и сложные. И вот как донести это, с одной стороны, до простого зрителя, не превращая в жесткий артхаус, и поработать с тем материалом, с которым мне хотелось поработать, — непростая задача, ведь спектаклю нужен коммерческий успех. Если бы мы делали это на трех табуретках — не вопрос, можно было бы экспериментировать и изгаляться как угодно. Но здесь я ответственен перед театром и перед всеми.
Мне очень хотелось рассказать историю, не перенося это в лихие 1990-е, в космос, еще куда-то.
Но ты же понимаешь как продюсер, что если бы это была история в сеттинге 1990-х, то, наверное, интерес к ней был бы больше, потому что сейчас это очень востребовано.А ты знаешь, нет, потому что, собственно, в Санкт-Петербурге уже идет «Опера нищего» в сеттинге 1990-х в постановке Петра Шерешевского. Как-то идет и идет, наверное, и дай бог всем здоровья и успехов. Но я же делаю не то, что делают все. Именно поэтому и выстреливаю.
Правила сделки. Мораль, искусство, зритель. Как это работает в классическом тексте, как это работает у тебя?Единственный компас — это мои вкусовые пристрастия и предпочтения. Они и работают: я понимаю, как это выстрелит или не выстрелит, покоробит или не покоробит. Как с голым телом на сцене. Зрителю становится неуютно, когда стесняется артист. Если артист свободен, то видишь, ну, голое и голое тело, суть-то какая — это интереснее. За что мне деньги платят? За мой вкус и за понимание, как этот вкус перенести на сцену. Это и называется профессия, наверное. То есть да, может быть, я из артиста, как режиссер-педагог, не вытащил чего-то, но я не хочу ничего вытаскивать, я не хирург.
Но это не драматический театр.Этот спектакль балансирует на грани с мюзиклом, шоу и драматическим спектаклем. Но моя позиция в этом смысле такая же честная, как позиция в любом музыкальном спектакле. Я все придумаю, я все разведу. Но я не режиссер-педагог.
И главный вопрос, который меня всегда заботит, когда я думаю о тебе: как ты все успеваешь? Какой главный секрет тайм-менеджмента?Чтобы все успевать, надо работать с ощущением того, что ты опаздываешь, — так, может быть, и успеешь. И работать только над одним проектом.
Что? У тебя же их миллион. Вот у меня их миллион, да. Но самое страшное — когда начинается паника: тут горит, тут горит, тут горит. Если начать в этот момент заниматься сразу 20 проектами, то все рухнет. А если ты себе очень честно говоришь: «Так, сейчас 16:51, у меня есть девять минут до 17:00. Эти девять минут я буду заниматься исключительно оперой „Турандот“. С 17:00 до 17:15 я буду заниматься исключительно балетом „Петрушка“». Это единственное, что спасает. И вдруг оказывается, что все не так страшно, и ты быстро эти вопросы решаешь.
И еще очень важно: если ты принял решение, а потом процесс пошел — и понимаешь, что, может быть, это решение было не на 100% верно, все равно иди дальше. То есть, когда ты даешь команду рабочим сцены «везите дворец», а потом «нет, стоп, везите не дворец, везите дом». Даже если ты понимаешь в этот момент, что задумка неправильная, сначала дай процессу закончиться и тогда давай следующую команду: «Увезите обратно».
Фото: предоставлено пресс-службой